Р. В. Светлов

Гностические доктрины в средние века.

 

Манихейство возникло в середине III в. в Месопотамии, принадлежавшей тогда иранской державе Сасанидов. Мани (216-276 гг.) создал учение, кажущееся эклектичным: в нем видят синтез гностических, иудео-христианских, зороастрийских и даже буддийских идей. Время, в которое Мани создавал свое учение, было определяющим для Ирана: "национальная" династия, придя к власти, искала идеологию для своего государства. Для этого власти стремились возродить подлинный зороастризм, но находились в замешательстве по поводу того, какую из имевшихся тогда версий учения Зороастра можно считать аутентичной. Мани предложил свой вариант, который - по крайней мере при шахе Шапуре I - составлял конкуренцию зороастризму традиционному.

Именно влияние мифологии "Авесты" - священной книги зороастрийцев, - вызвало в манихействе дуалистическое представление о структуре мироздания. Строго говоря, манихейский миф отличается от античного гностического по двум моментам:

Во-первых, злое начало (Материя) оказывается совечным богу. Перед нами некий онтологический дуализм, который манихеи, правда, всячески пытались смягчить: отказывая представителям сил зла в имени "бог", называя их исключительно "демонами" (то есть, понижая статус).

Во-вторых, представлением о том, что материальный мир не есть зло. По мнению манихеев космос создан благими богами из плоти поверженных демонов. Его основная функция - служить своего рода механизмом по извлечению из материи частиц световой субстанции, которые оказались смешаны с ней в тот момент, когда силы зла пошли войной на мир блага.

Остальные различия античного гностицизма и манихейской доктрины можно объяснить тем, что в лице последней мы имеем дело с эволюцией гностических идей - эволюцией, не прекращавшейся вплоть до эпохи Высокого Средневековья.

Средневековые еретики должны были отвечать по крайней мере на один историософский вопрос: каков смысл жизни Христа? Манихеи, а особенно более поздние их "преемники" - павликиане, богомилы и катары, - рассматривали жизнь Христа как драматическую неудачу высших сил. По их мнению официальная церковь находится под властью сатаны: следовательно, проповедь Христа была услышана не всеми его сподвижниками, и только некоторые из них оказались достойны полученного знания. В связи с эти манихеи, а затем более поздние еретические движения, сформировали своеобразную историософскую схему. Они утверждали, что в наш мир регулярно нисходят апостолы (как воплощения вышей светлой силы). К числу этих апостолов причисляли Адама, Ноя, Мелхиседека, Еноха, самого Христа. Каждый из них создает церковь, которая является средством для просвещения и спасения носителей световых частиц. Спустя некоторое время в церковь проникают греховные люди и она попадает под власть сатаны. Тогда в течение жизни нескольких поколений учение существует в скрытом виде: лишь узкий круг избранных передают его из уст в уста. Однако затем наступает новый космический период и на землю вновь нисходит апостол.

Это учение, отголоски которого без труда обнаруживаются в некоторых современных эзотерических течениях, могло модифицироваться. Так, павликиане, еретики, проповедовавшие на востоке Малой Азии и в Армении в VII-IX вв., давали называли свои местные церковные общины по имени церквей, упоминаемых в новозаветных посланиях: Филиппийская, Македонская и т.д. Перед нами пример доктрины реинкарнации церквей.

Способность античных гностиков привлекать мифологические фигуры из различных традиций получила любопытное продолжение. Манихеев можно считать сторонниками идеи единой вселенской мудрости, в разные периоды времени и в разных регионах проявляющейся в различных формах. В первые века нашей эры подобные взгляды разделяли многие античные философы (Плутарх, Нумений, Плотин), и даже некоторые христианские проповедники и апологеты (например, Климент Александрийский), но постепенно христианство отказалось от подобной толерантности. Зато Мани стал считать себя объединителем сразу трех исповеданий: зороастризма, христианства и митраизма. Позже, вероятно уже после смерти Мани, к этому списку добавился буддизм, а еще позднее, когда манихейство рапространялось в Китае (VIII-XII вв.) - даосизм. Проникая в новые регионы, манихейство активно привлекало на свою сторону местное население, утверждая, что вероучителя, которым поклоняются здешние жители, являлись апостолами той же веры, что и Мани.

Развитие получило и представление ранних гностиков о том, "ветхий", материальный человек является местом противостояния добра и зла. Так, секта мессалиан[1] учила, что в человеке живет сатана, изгнать которого возможно лишь экстраординарными способами. Манихейство говорит об этой борьбе, как о противостоянии ветхого (материального) человека, созданного демонами, и светлого человека, родственного богам света. Одно из самых ярких выражений данной точки зрения можно обнаружить в катарском трактате XIII в. "О двух началах", где человеческое существо оказывается лишь субстратом, который наделяют благими или злыми свойствами воздействующие на него силы.

По иному, чем в античном гностицизме, встает вопрос о свободе. Свобода предполагает альтернативу выбора, а также тот волевой и способный к принятию центр, который этот выбор совершает. Христианская мысль, начиная с Климента Александрийского и Оригена неоднократно обращалась к этой теме, так как свобода выбора связана с ответственностью и вменяемостью человека. Значение свободы выбора еще возрастает из-за специфики христианской онтологии: каждое событие уникально, каждый акт выбора, совершенные человеком, невозможно "отыграть назад", грешника может спасти лишь абсолютное раскаяние в своем грехе, он не имеет "запасного варианта" в виде пифагорейско-неоплатонического "круга жизней", подразумевающего искупление и исправление ошибки в будущих рождениях. Даже при самом глубоком раскаянии последствия греха могут быть настолько сильны, что человек не в состоянии самостоятельно спастись и ему остается уповать лишь на милость Божию.

"Манихейские" секты рассматривали этот вопрос совершенно по-иному. Конечно, в их воззрениях не было совершенного единства взглядов - так, уже упомянутое выше сочинение "О двух началах" было полемически направлено не только против католической доктрины, но и против оппонентов среди самих катаров. Однако взгляды крайних представителей этого движения достаточно характерны и выражают подспудную тенденцию средневекового гностицизма.

Согласно воззрениям манихеев времен Августина, а также части катаров в XII-XIII вв., единственная свобода, доступная человеку - это свобода действий в нем бога. По большому счету человек выбор не совершает. Выражаясь современным языком, его психическое самосознание представляет собой не результат деятельности его "я", а отражение взаимодействия ангельских и противных богу сил. Очень похожую формулу в конце своего творчества вывел Августин, который так никогда, все же, не избавился от влияния манихейского периода своей жизни: все, что делается благого мною, делается Богом.

Правда, манихейский вариант этой формулы выглядел иначе, ибо еретики, как свидетельствуют наши источники, отождествляли подлинное "я" с духовным, божественным началом, действующим в человеке. Как часто бывает, небольшое изменение формулировки кажется появлением радикально иного смысла: все благое во мне - плод моей деятельности, ибо подлинный я - бог. На самом деле различие между крайним смирением Августина и явной гордыней манихеев и катаров не столь велико, как представляется, ибо происходит из похожих взглядов на человеческую природу.

Нет сомнений, что средневековые теологические дискуссии о свободной воле человека - от Ансельма Кентерберрийского до Суареса - были инспирированы теми парадоксами, которые сформулировал Августин, отчаянно полемизировавший с манихеями, но неосознанно склонявшийся к простоте взглядов своих оппонентов.

Манихеи, а вслед за ними павликиане и катары, утверждали, что их учение предельно разумно. Это отмечает Августин, пробывший в манихейской общине: они обещали избавить слушателей от суеверий, страхов, печали, приводя к богу "при помощи чудесного и простого разумения". Юного Августина подкупило в манихеях обещание прежде объяснить, во что нужно верить, а лишь затем предоставить место вере. На самом деле рационализм последователей Мани имел иные основания, чем философский рационализм неоплатоников, или дискурс "ведающей веры" Климента Александрийского и того же Августина. Их "чудесное разумение" - это апелляция к здравому смыслу, подкрепляемая истолкованием священных текстов. Примером подобного гностического "рационализма" был уже Маркион, упоминавшийся нами выше. Он написал сочинение ("Антитезис"), где противопоставлял бога-создателя Ветхого Завета и бога-Отца Нового Завета. Он нашел достаточно много противоречий иудейского и христианского Писаний и этим задал парадигму, котоорой следовали позднейшие гностики - от манихеев времен Августина до авторов "Трактата о двух началах".

Здравый смысл подсказывает, что в мире существует зло, и нужны немалые усилия, чтобы попытаться объяснить кажимость его реальности. Как только "опыт зла" подкреплялся цитатами из Писания, он начинал претендовать на статус богословия.

Уязвимым местом манихеев, по мнению Августина, было то, что следующий ход у них совсем не имел рационального характера. Объяснение реальности зла у них было мифологическим (с манихейской версией "гностического мифа" можно ознакомиться, например, по "Кефалайе" - гностическому сочинению, созданному в IV-V вв. в Египте), а это претило Августину. В каком-то смысле, это являлось "ахиллесовой пятой" манихейских сект и в последующие века. Рационализм - хотя бы на уровне здравого смысла, - который они использовали для объяснения основ своей доктрины, сменялся эзотерической мифологией, как только они пытались ответить на вопрос "почему так? Почему существует два начала мироздания?" Тем не менее простота используемой манихеями схемы была настолько привлекательна, что в течение всего средневековья за ними шло значительное число людей - как интеллектуалов, так и простолюдинов.

 

* * *

 

Преследования манихеев в римском государстве начались еще при языческом императоре Диоклетиане в 297 г. и по своей жестокости не уступали диоклетиановым гонениям против христиан. Первым автором, написавшим против манихейской доктрины, также был языческий философ Александр из Ликополя (ок. 300 г.). В IV столетии эстафету борьбы с манихейством принимают христианские императоры и ересиологи. В течение долгого времени еретическая церковь, сформированная Мани и имевшая центром Вавилон, отправляла своих проповедников в Палестину и Египет. Однако уже в IV в. в Египте, а затем - Северной Африке, Галлии, Греции появляются манихейские общины в той, или иной степени связанные с месопотамской alma mater. В это время сложилась структура манихейского сообщества и церкви. Релишиозная община состояла из двух слоев: "избранных" - сочетавших в себе особенности христианских клириков и монахов, и "слушателей", то есть манихеев-мирян. У манихеев были свои епископы, архиепископы и даже свой папа - преемник Мани. Институт манихейского "папства" на Востоке был известен до XI в. (при мусульманах "папа" переберется из вавилона в Самарканд). Когда Августин на рубеже IV-V вв. полемизировал с манихеями, он имел дело с представителями мощной и развитой церковной организации.

Параллельно появлялись движения, которые можно условно назвать близкими манихейству. Самый большой скандал в церковном обществе вызвала проповедь испанского священника Присциллиана в конце IV - начале V вв. Сам проповедник был казнен узурпатором Максимом, но движение просуществовало еще полтора столетия.

Христианские полемисты критиковали манихеев и присциллиан за увлечение астрологией, извращение христианских обрядов, магию. Однако как мы видели на примере Августина, ситуация была значительно сложнее. Манихеи остро ставили перед христианскими интеллектуалами несколько проблем, которые будут стержневыми для средневекового мышления: проблему мирового зла и теодицеи, свободы человека, смысла истории "мира сего". Августин, обосновывая христианскую версию решения этих проблем, заново рассматривает вопрос о единстве Божества и тринитарное богословие, анализирует Книгу Бытия, показывая, что в Писании нет места для манихейского мифа. Однако, в конце жизни, под впечатлением от нашествий варваров и развала Западно-Римской империи, вдруг вспоминает свою манихейскую юность, - что проявляется в учении о двух градах и о свободе воли человека.

Предел истории манихеев как массового движения положили варварские вторжения V в.[2] и жесткая политика по отношению к инакомыслящим, проводившаяся в V-VI вв. как на западе, так и на востоке Средиземноморья. После эдиктов императора Юстиниана, направленных против иноверцев, а также преследования еретиков, оборачивавшееся в ряде случаев их полным уничтожением, сообщения о манихейском движении становятся скудными. Слово "манихей", становится ругательным, причем и западные и византийские писатели часто нарекали этим именем своих оппонетов просто ради того, чтобы обвинить их в ереси - без попытки разобраться, манихейская она, или нет. Менее всего упоминаний о манихеях в промежутке между папами Григорием Великим (590-604) и Григорием II (715-731). Но в VIII в. в Европе вновь заговорили о последователях Мани - и не забывали их уже в течение шести столетий.

Очаг еретического движения вновь образовался на востоке. На этот раз оно возникло на востоке Малой Азии и в северной Месопотамии - территории, где был очень силен армянский элемент населения и которая была предметом бесконечной борьбы между византийцами и мусульманами. Движение было названо павликианским - по имени неких Павла и Иоанна, проповедников, живших либо в VI, либо в VII вв. Долгое время византийские власти относились терпимо к павликианам - и в связи с определенной религиозной автономией армянского народа, и по той причине, что армяне поставляли Константинополю самые боеспособные воинские контингенты. Однако в IX в. павлкиане создали небольшое, но агрессивное княжество с центром в Тефрике; их отряды доходили до Эфеса и малоазийского берега Босфора. Только в 872 г. отряды византийского государя Василия I Македонянина взяли Тефрику, после чего павликианство перестало представлять политическую угрозу для империи. Часть павликиан была переселена во Фракию, где познакомила со своим учением славян Македонии и Болгарии, другие оставались в Армении и от последующих веков известны под именем тондракийцев.

Павликианство вызвало оживленнную литературную полемику - как среди армянских писателей, так и среди византийских. Из числа последних можно вспомнить Петра Сицилийского с его "Полезной историей" и знаменитого патриарха Фотия, составившего книгу "О вторичном произрастании манихеев". Византийские церковные власти составляли опросники, которые помогали чиновникам выявлять еретиков - позднее подобную практику разовьют западноевропейские инквизиторы XIII в.

Павликианская доктрина знакома нам только по рассказам ересиологов, так как сами еретики не оставили сочинений. "Они постановляют следующее: нельзя читать других книг, кроме только Евангелия и святой книги Апостол" (Петр Сицилийский. Полезная история, 19). С этой точки зрения они напоминали некоторые из протестантских движений,[3] также предпочитающие устные толкования Писания.

Однако византийские ересиологи убеждены, что по содержанию это - манихейское движение. "Духовное" истолкование Нового Завета, которое происходило среди павликиан, приводило к докетическим трактовкам Христа и Богородицы, к подчеркиванию противоположности духа и материи и, вероятно, к убеждению в том, что плотский мир создан сатаной. Именно вокруг этих пунктов строились византийкие опросники.

Косвенным, но вполне ясным, свидетельством в пользу того, что перед нами не пред-реформаторы, а средневековые гностики, является тот факт, что переселенные во Фракию византийскими императорами павликиане известны там до XII в. под именем манихеев и тесно связаны с местным богомильским движением, известным нам значительно полнее.

 

* * *

 

История богомильства и катарства связана с историей общего подъема еретичества в Европе X-XIII вв. Этот процесс вызывался многими обстоятельствами. Расширилось число народов, принявших христианство, особенно за счет южных и западных славян. В процессе освоения ими христианской доктрины возникла проблема перевода Писания на языки новой паствы, а также истолкования христианских преданий в духе традиционной мифологии. В этой ситуации появлялась возможность для усвоения гностических идей под видом христианства.

Государства, образованные новообращенными нациями, также в поисках нужной идеологии обращались к гностическим общинам, которые выдавали свою доктрину за подлинно христианскую - в отличие от доктрин Рима и Константинополя. Именно этим вызвано длительное существование полубогомильских воззрений в Боснии (до XV столетия - т.н. "церковь босняков"), периодический интерес к богомильским церквям в Болгарии (особенно в начале XIII в. - при царе Калояне, восстановителе Болгарского царства), а также принятие катарства некоторыми мелкими южнофранцузскими феодалами (графы Фуа, Комменж, возможно - и другие).

Стимулом для бурного роста гностических ересей был и кризис Церкви в XI-XII вв. Особенно это проявлялось в слабой образованности большинства как константинопольского, так и римского клира. Еретики же кичились своим знанием Писания и умением вести диспут. Мы знаем о многих диспутах, которые проводились как на Востоке (например, знаменитый диспут византийского императора Алексея Комнина и богомильского попа Василия на рубеже XI-XII вв.), так и на Западе, особенно в Лангедоке. Здесь, на юге Франции эти диспуты происходили при значительном скоплении народа, на них, - словно на рыцарских турнирах, - председательствовали знатные вельможи. Неоднократно победителями на диспутах становились еретики, что привлекало на их сторону многих образованных людей.

Распространение гностических воззрений происходило на Западе главным образом в регионах, где развивалась городская жизнь: в северной и средней Италии, в Лангедоке, долине Рейна, Фландрии. По мнению ересиологов и инквизиторов XIII в. (Монета из Кремоны, Ансельм из Алессандрии, Райнер) источником еретических идей была Византия с ее многочисленными богомильскими церквями. В свою очередь богомилы унаследовали их от потомков Мани. Любопытно, что антикатарские авторы XIII в. как бы "схлопывали" историю, они полагали, что знаменитые ересиарх жил всего 7 поколений назад. Побывавшие там во время I Крестового похода рыцари якобы и принесли ересь в Западную Европу.

Пободная картина распространения гностических ересей преувеличивает восточное влияние на европейских катаров XII-XIII вв. Мы знаем об анти-манихейских процессах, происходивших задолго до крестовых походов. Однако рациональное зерно в сообщениях ересиологов есть. Еретические доктрины распространялись в первую очередь среди замкнутых сообществ, таких как купеческие или военные. Именно они обладали самой большой мобильностью в Средние века и, возвращаясь из заморских стран, приносили усвоенные там тайные учения. Там, где развивлась городская жизнь с ее вольнодумством, развивалось национальное движение, или сохранялась память о "манихейских" верованиях, эти учения становились массовыми.

Богомилы получили название от славянского попа Богомила, проповедовавшего во времена болгарского царя Петра (927-969). Информация об их воззрениях и организации общины нам известна из сочинений ортодоксальных критиков - пресвитера Козьмы, Евфимия Зигавена, - антибогомильских постановлений царей Болгарии и Сербии и отдельных сообщений византийских историков. Большая часть богомильских трактатов погибла: церковные и светские власти неоднократно обрекали их на сожжение. В результате, мы лишь знаем, что существовали полемические и богословские сочинения авторов-богомилов, средикоторых особенно выделялся Константин Хризомат (первая половина XII в.), но можем только гадать об их содержании. Сохранились лишь некоторые апокрифические сочинения, признававшиеся, также, и западноевропейскими катарами: "Вознесение Исайи", "Апокрия Иоанна" и, наиболее известное, "Тайная книга богомилов".

"Тайная книга богомилов" очень похожа на раннегностические откровения. Она не столь изощрена, как некоторые трактаты из Наг-Хаммади, ибо астрологическая метафизика, столь популярная во времена Поздней Античности, теперь была известна только узкому кругу образованных людей и потеряла актуальность. "Гностический миф" в варианте богомилов-катаров призван объяснить происхождение человека и миссию Христа. Как и в древних гностических апокалипсисах подчеркивается, что в людях присутствует божественный дух, который пришел к ним непосредственно от Создателя. Видимо с этим связано утверждение византийских полемистов, что некоторые из богомильских проповедников утверждали, будто они являются новыми воплощениями Иисуса, призванными восстановить церковь и спасти достойных. Перед нами еще один пример гностической веры в тождество божественного в нас и самого бога.

Главные усилия оппонентов богомилов направлены не на опровержение их доктрины, которая однозначно определяется как манихейская, а на разоблачение богомильской святости, привлекавшей к ним многих адептов. Богомилы отрицали церковные таинства и церуовную структуру, упрощая как отправление веры, так и отношения внутри общины. Была поднята фукндаментальная для средневековья проблема иерархии - хотя и на церковно-социальном уровне. Отрицание иерархичности вызывалось убеждением, что все в этом мире - от нечистого, в том числе и средства скрепления социального бытия. В связи с этим, хотя богомилы и не были дуалистами, они склонялись к той онтологии, которую мы назвали выше монодуалистической, где порядок сущего обеспечивается единственной ступенью - от низшего к высшему (или, в случае грехопадения, наоборот - от высшего к низшему).

Отрицание официальной церкви не означало отсутствия у самих богомилов церковной организации. В середине XII в. возникает настоящая богомильско-катарская церковь, охватившая не только Балканы, но и Францию, Италию, Германию. Мы знаем о том, что в 60-е гг. этого столетия богомильский "папа" Никита совершил путешествие по Лангедоку и Италии, проводя поместные соборы и рукополагая епископов. Правда, в дальнейшем "церковные связи" между западными и восточными еретиками были прерваны, и в XIII в. богомильство на Балканах теряет силы. Однако окончательный удар богомильству будет нанесен только турецким завоеванием.

 

* * *

 

Западноевропейские средневековые гностики нам известны под именем "катары", т.е. "чистые". Два других названия - "патарены" и "альбигойцы", - связаны с их историей в Италии и Франции. "Ткачами" (патаренами) в Италии их называли потому, что во время гонений на катаров в Милане они укрывались в квартале ткачей. "Альбигойцами" во Франции - по области Альбижуа в Лангедоке, где в начале XII в. их было очень много.

Хотя катары и стремились к единой церковной организации, мы имеем массу свидетельств в пользу того, что у них не было единой доктрины; в рамках одной и той же области могли существовать разные толки катарства. Они распределялись между крайностями онтологии и антропологии трактата "О двух началах", созданном в Северной Италии в первой половине XIII в.[4] и осторожным монодуализмом воззрений итальянского же катара Иоанна де Луджио.

К сожалению, у нас существуют серьезные проблемы с источниками по катарской доктрине. "О двух началах" является, пожалуй, единственным сочинением, который показывает теоретический дискурс этих средневековых еретиков. Сохранившийся "Катарский требник" дает представление о литургической стороне движения, но не проливает свет на доктрину. Мы знаем, что у французских еретиков существовал компендиум богословских трудов (т.н. "Взвешенные учения"), не сохранившийся до нас. Многих из катаров католические источники характеризуют как плодовитых или даже "чрезвычайно плодовитых" писателей (например, Арнольда из Прованса, Иоанна де Луджио). Однако нам приходится пользоваться преимущественно свидетельствами католических обличителей еретиков и архивами инквизиционного суда, прекрасно отдавая себе отчет в сомнительности и преувеличенности многих из этих свидетельств.

Так или иначе, катары поставили перед христианскими богословами немало вопросов. "О двух началах" является свидетельством о том, что они были способны к классической экзгезе Писания, причем совершенной на высоком уровне схоластики XIII в.

 



[1] Они же "евхиты" - "молящиеся". Это движение, возникшее в IV в. и существовавшее параллельно с манихеями до XI-XII вв., полагало, что спасти человека от прирожденного ему смертного греха не могут ни добрые дела, ни даже крещение, но лишь одна молитва, благодаря которой человек наполняется Святым Духом.

[2] Манихеи на западе бывшей Римской империи исчезали вместе со "средним" слоем населения: именно в этом слое было наиболее распространен интерес к религиозной эзотерике.

[3] В XVIII-XX вв. было предпринято несколько попыток представить павликиан предшественниками Реформации, а приписываемую им доктрину назвать выдумкой византийских авторов.

[4] Судя по всему к этому толку катарства склонялось большинство альбигойцев.

 Проект «Библеистика и гебраистика: материалы и исследования»
Сайт создан при поддержке РГНФ, проект № 14-03-12003
 
©2008-2017 Центр библеистики и иудаики при философском факультете СПбГУПоследнее обновление страницы: 14.6.2014
Страница сформирована за 93 мс 
Яндекс.Метрика